Литературная газета
2012, №18
Елена Белякова
Переводчик с португальского, Череповец
«Сии» и «оные» за наши деньги
ИНТЕРПРЕТАЦИЯ
Фельетон
Пришла беда, откуда не ждали. Жили мы, не тужили, вполне довольные русской школой перевода, как вдруг, откуда ни возьмись, Стивен Росс со своей теорией переводческой множественности. И оказалось, что неправильно жили, десятки лет читая одни и те же отличные переводы: нужно, чтобы переводов было много и все они были с изъяном. Стивен Росс выступил со своей теорией ещё в 1981 году, но в наши палестины она добралась после развала Советского Союза. Понятно, что теория не сама пришла, её настойчиво внедряют те горе-переводчики, которых при Советской власти и близко к издательствам и журналу «Иностранная литература» не подпускали. Они очень быстро оценили выгоду этой теории и размахивают ею, как знаменем. «Перевод – это интерпретация», – слышим мы то от одного, то от другого толмача. Эта теория – хорошая «отмазка» для тех, кто не умеет и не хочет работать с текстом.
Когда читатель берёт в руки книгу иностранного писателя, он априори уверен, что это книга автора, указанного на обложке, это его мысли, его чувства. Именно этого автора, а не его переводчика. И если у переводчика есть своё мнение по поводу переводимого текста, то он должен засунуть его… в самый дальний ящик письменного стола. Ещё Гоголь говорил, что переводчик должен быть как стекло, такое прозрачное, что его не видно. Сторонники теории Росса тут же начинают кричать, что это невозможно, что личность переводчика не спрячешь, но вековой опыт русской классической школы перевода не оставляет камня на камне от подобных теорий. Если переводчик чувствует и думает, как автор, если «настроен с ним на одну волну», если он переводит «по любви», как говорил Маршак, то перевод без потерь и искажений очень даже возможен. Прекрасно сказал об этом Леонид Мартынов в стихотворении «Поэты»:
Когда
Того или иного
Поэта я перевожу, –
У них нередко, слово в слово,
Свои я мысли нахожу.
К сожалению, в последнее время переводчик часто работает не для того, чтобы открыть людям любимого автора, дабы и другие могли наслаждаться дорогим ему произведением, а чтобы себя показать и банально «срубить капусту». Первый звоночек прозвенел ещё в перестройку: в 1989 году в новом переводе вышли «Три товарища» Ремарка. В чём принципиальная новизна перевода – так и осталось загадкой. От старого он отличался тем, что кое-какие слова были заменены на синонимы или переставлены местами в предложении.
И с тех пор понеслось: чуть ли не все покупаемые книги были «перепереведены», иногда не по одному разу. Все эти новые переводы в лучшем случае являются перепевами предыдущих, в худшем – издевательством над оригиналом и читателями. Сорок лет русскоязычные читатели знакомились с «Джейн Эйр» по переводу Станевич и искренне полюбили героиню Шарлотты Бронте. В 2002 году кому-то пришло в голову, что перевод «не полный», не хватает там якобы цитат из Библии, и книга вышла в новом переводе И. Гуровой. В своё время я изучала «Джейн Эйр» в институте на аналитическом чтении. Целый семестр мы разбирали бедную «Джейн» со всех точек зрения. И со всей ответственностью скажу: перевод Станевич верен. Верен в том смысле, как понимал переводческую верность Белинский: когда сохраняется не буква, а дух произведения. Джейн Эйр из перевода была точно такой, как в оригинале, – страстной, искренней, несгибаемой. Новый перевод ничего не смог добавить к характеру героини, зато его язык весьма затруднил понимание этого характера. Сравним начало произведения у обеих переводчиц.
2012, №18
Елена Белякова
Переводчик с португальского, Череповец
«Сии» и «оные» за наши деньги
ИНТЕРПРЕТАЦИЯ
Фельетон
Пришла беда, откуда не ждали. Жили мы, не тужили, вполне довольные русской школой перевода, как вдруг, откуда ни возьмись, Стивен Росс со своей теорией переводческой множественности. И оказалось, что неправильно жили, десятки лет читая одни и те же отличные переводы: нужно, чтобы переводов было много и все они были с изъяном. Стивен Росс выступил со своей теорией ещё в 1981 году, но в наши палестины она добралась после развала Советского Союза. Понятно, что теория не сама пришла, её настойчиво внедряют те горе-переводчики, которых при Советской власти и близко к издательствам и журналу «Иностранная литература» не подпускали. Они очень быстро оценили выгоду этой теории и размахивают ею, как знаменем. «Перевод – это интерпретация», – слышим мы то от одного, то от другого толмача. Эта теория – хорошая «отмазка» для тех, кто не умеет и не хочет работать с текстом.
Когда читатель берёт в руки книгу иностранного писателя, он априори уверен, что это книга автора, указанного на обложке, это его мысли, его чувства. Именно этого автора, а не его переводчика. И если у переводчика есть своё мнение по поводу переводимого текста, то он должен засунуть его… в самый дальний ящик письменного стола. Ещё Гоголь говорил, что переводчик должен быть как стекло, такое прозрачное, что его не видно. Сторонники теории Росса тут же начинают кричать, что это невозможно, что личность переводчика не спрячешь, но вековой опыт русской классической школы перевода не оставляет камня на камне от подобных теорий. Если переводчик чувствует и думает, как автор, если «настроен с ним на одну волну», если он переводит «по любви», как говорил Маршак, то перевод без потерь и искажений очень даже возможен. Прекрасно сказал об этом Леонид Мартынов в стихотворении «Поэты»:
Когда
Того или иного
Поэта я перевожу, –
У них нередко, слово в слово,
Свои я мысли нахожу.
К сожалению, в последнее время переводчик часто работает не для того, чтобы открыть людям любимого автора, дабы и другие могли наслаждаться дорогим ему произведением, а чтобы себя показать и банально «срубить капусту». Первый звоночек прозвенел ещё в перестройку: в 1989 году в новом переводе вышли «Три товарища» Ремарка. В чём принципиальная новизна перевода – так и осталось загадкой. От старого он отличался тем, что кое-какие слова были заменены на синонимы или переставлены местами в предложении.
И с тех пор понеслось: чуть ли не все покупаемые книги были «перепереведены», иногда не по одному разу. Все эти новые переводы в лучшем случае являются перепевами предыдущих, в худшем – издевательством над оригиналом и читателями. Сорок лет русскоязычные читатели знакомились с «Джейн Эйр» по переводу Станевич и искренне полюбили героиню Шарлотты Бронте. В 2002 году кому-то пришло в голову, что перевод «не полный», не хватает там якобы цитат из Библии, и книга вышла в новом переводе И. Гуровой. В своё время я изучала «Джейн Эйр» в институте на аналитическом чтении. Целый семестр мы разбирали бедную «Джейн» со всех точек зрения. И со всей ответственностью скажу: перевод Станевич верен. Верен в том смысле, как понимал переводческую верность Белинский: когда сохраняется не буква, а дух произведения. Джейн Эйр из перевода была точно такой, как в оригинале, – страстной, искренней, несгибаемой. Новый перевод ничего не смог добавить к характеру героини, зато его язык весьма затруднил понимание этого характера. Сравним начало произведения у обеих переводчиц.
